Двенадцать процентов детей в исследованиях Эйнсворт не попадали ни в одну категорию.
Их записи откладывали как неклассифицируемые. Не потому, что дети вели себя как-то особенно плохо — а потому, что они вели себя никак. Не было последовательности, которую можно было бы описать.
Мэри Мейн разобрала эти записи через десять лет и обнаружила, что общее у них есть, только это общее — отсутствие стратегии.
Как выглядели эти дети при возвращении матери:
- подходили на два шага и застывали
- шли к матери спиной вперёд
- поднимали руки для объятия и одновременно отворачивались
- начинали движение и падали на пол
- замирали посреди комнаты на несколько секунд с пустым лицом
Ни одно из этих действий не является ни приближением, ни отдалением. Это сбой команды.
Неразрешимая задача
Чтобы понять, откуда это берётся, нужно сопоставить с двумя другими типами.
Избегающий и тревожный типы — это решения. Условия плохие, но задача решаемая, и у каждого ребёнка есть работающий ответ: один сворачивает сигнал, другой усиливает. Оба знают, что делать, и делают это последовательно.
возникает, когда решения не существует.
Родитель пугает. Не обязательно бьёт: он может быть непредсказуемо резким, взрывным, нависающим, слишком возбуждённым. Или — что не менее разрушительно — сам находится в ужасе и транслирует его: мать, застывающая с испуганным лицом при воспоминании о своей травме, для ребёнка так же непонятна и страшна.
И тогда включаются две программы одновременно.
гонит к родителю — потому что страшно, а при страхе идут к защитнику. Система самосохранения гонит от родителя — потому что источник страха именно он.
Обе команды сильные, обе правильные, обе отменяют друг друга. Ребёнку буквально некуда деть тело.
Ты не выберешь одно и не сделаешь оба. Ты застынешь перед дверью.
Со стороны это выглядит как нерешительность или странность. На деле это единственно возможный ответ на противоречивую инструкцию.
Пугающий и напуганный
Мейн различала два пути, и это различение важно, потому что второй путь часто не распознают.
Пугающий родитель — очевидный вариант. Агрессия, непредсказуемые вспышки, физическая или словесная жестокость, вторжение в границы.
Напуганный родитель — вариант, при котором никто ребёнка не обижает. Родитель сам живёт в непереработанном ужасе: неразрешённая утрата, собственная травма, паническое расстройство. И в моменты, когда ребёнок обращается к нему, он вдруг застывает, уходит в себя, смотрит сквозь.
Для ребёнка результат тот же. Он обращается к взрослому за успокоением и обнаруживает, что взрослый сам в состоянии, которое нужно успокаивать. Защитника нет — есть второй испуганный.
Это объясняет, почему передаётся через поколения без всякого насилия: мать с неразрешённой утратой может быть заботливой, любящей и при этом воспроизводить конфигурацию.
Третий путь: прерывистость
Есть и третий вариант, о котором говорят реже, — тот самый, что упоминался во второй главе как худший сценарий смены фигур.
Здесь нет ни агрессии, ни ужаса. Есть только повторяющаяся потеря: связь строится и обрывается, строится и обрывается. Ни одно из расставаний не выглядит катастрофой, и никто не виноват.
Но обобщение складывается такое же неразрешимое, как при пугающем родителе: приближаться нужно, потому что иначе нельзя, — и приближаться нельзя, потому что дальше будет потеря. Тот же тупик, собранный из другого материала.
Что вырастает
Взрослые проявления складываются в набор, который узнаётся целиком.
Переключение при близости. Главный признак. Не постоянный страх и не постоянное избегание, а смена состояний, где переключателем работает сама степень близости.
Непереносимость и близости, и одиночества. Обе крайности мучительны, а середина не нащупывается.
Резкие смены состояний, часто без внешнего повода — и потому непонятные самому человеку.
Ощущение внутренней раздробленности. Чувство, что «я разный в разных ситуациях» или что «настоящего меня нет».
в разных степенях — от лёгкой отстранённости до провалов во времени.
Диссоциация (dissociation) — разрыв в обычно едином потоке опыта: между чувством и его осознанием, между действием и памятью о нём, между разными состояниями себя.
Логика тут прямая. Психика, которой в раннем возрасте выдали неразрешимое противоречие, научилась делать единственное, что можно сделать с несовместимым: держать это порознь. Не примирять, а разносить по отсекам.
Это те самые , которые ищут в проективном тесте: материал, вынесенный в отдельный отсек, не связанный с остальным опытом и потому не перерабатывающийся со временем. Он остаётся ровно таким, каким его туда положили.
Как это выглядит изнутри
Самое трудное в описании этого типа — то, что изнутри он не ощущается как тип. Он ощущается как отсутствие устройства вообще.
Не получается собрать себя в одну версию. На работе один человек, дома другой, с родителями третий, и это не социальные роли, а ощущение, что настоящего нет ни в одной.
Реакции опережают понимание. Что-то произошло внутри, поведение уже случилось, и только потом приходит вопрос, что это было.
Резкие смены отношения к людям. Человек, который вчера был близким, сегодня вызывает отторжение, и наоборот. Причём каждое из состояний в свой момент кажется окончательной правдой.
Провалы. От лёгких — вышел из разговора и не помнишь, что говорил, — до заметных, когда пропадают часы.
Тело как отдельная территория. Ощущения приглушены или наоборот невыносимо ярки, и связи между тем, что происходит, и тем, что чувствуется, нет.
При нестабильности состояния меняются от событий: что-то случилось — накрыло, разрешилось — отпустило. Связь с поводом прослеживается.
Здесь переключение происходит от близости, а не от событий. Причём часто в противофазе: когда всё хорошо и человек рядом, накрывает сильнее, чем когда плохо.
Именно эта противофаза и сбивает с толку больше всего — и вас, и того, кто рядом.
И самое тяжёлое: невозможность объяснить себя. У избегающего есть версия — «я самодостаточный». У тревожного — «я чувствительный». Обе связные, обе позволяют себя предъявить.
Здесь любая версия немедленно опровергается собственным поведением. Скажешь «я закрытый» — вспомнишь, как открывался до дна. Скажешь «мне нужна близость» — вспомнишь, как сбегал от неё.
Остаётся единственное объяснение, которое ничему не противоречит: со мной что-то не так. И оно принимается за истину, потому что альтернатив не видно.
Почему это связано с самым тяжёлым
Две цифры, уже названные раньше, здесь наконец получают объяснение. Из третьей главы — доля людей с расстройством идентичности, у которых обнаруживается эта привязанность, около девяноста пяти процентов. Из шестой — у всех истцов Madonna Manor с ней развились расстройство личности, диссоциация и множественные зависимости.
Связь не случайна, и механизм понятен из устройства.
Заодно объясняется и — то, что диагнозы приходят не поодиночке, а сразу пачкой. Не потому, что человеку особенно не повезло, а потому, что у всех у них общий корень.
Расстройство личности. Личность собирается из последовательного опыта себя. При постоянном переключении между несовместимыми состояниями сборка не происходит — остаются части, не сшитые в целое.
. Прямое следствие стратегии «держать несовместимое порознь», применённой к самому себе.
Зависимости. не построена, а состояния при этом сильные и резкие. Вещество или действие, которое надёжно переключает состояние, становится единственным работающим инструментом.
Человеку, у которого нет внутреннего механизма успокоения, предлагают перестать пользоваться единственным внешним, который у него работает.
Это как отобрать костыль, не вылечив ногу. Костыль плохой, ходить с ним неудобно и вредно — но без него человек просто ляжет.
Почему это не видно в детстве
Вопрос, который напрашивается: если конфигурация настолько тяжёлая, почему её обычно не замечают, пока человек не вырастет?
Причин три, и все они объясняют, почему помощь приходит поздно.
Дезорганизация проявляется только при активации. В спокойном состоянии ребёнок с этим типом ведёт себя как обычный. Заклинивание видно ровно в момент, когда включается — то есть когда страшно и он идёт к взрослому. В школе, на площадке, у бабушки этого не увидеть.
Дети маскируют её контролем. К школьному возрасту большинство таких детей вырабатывают компенсацию: они начинают управлять взрослым, чтобы сделать его предсказуемым. Одни — заботясь о нём, ухаживая, развлекая. Другие — командуя и провоцируя. Со стороны первое выглядит как удивительная зрелость, второе как трудный характер, и ни то, ни другое не наводит на мысль о привязанности.
Взрослый, создавший конфигурацию, обычно не жесток. Пугающий родитель может быть любящим и заботливым в остальное время — резкость приходит вспышками. Напуганный родитель вообще ничего плохого не делает. Наблюдателю со стороны не за что зацепиться.
Все умиляются. Какой чуткий, какой не по годам взрослый.
Никто не спрашивает, кто в этот момент утешает его.
Отсюда следует то, с чем взрослый человек с этим типом сталкивается постоянно: его детство не выглядит объяснением. Ни в чьих глазах, включая его собственные. Не было ни побоев, ни пьянства, ни развода — не на что показать пальцем.
А конфигурация собралась.
Контролирующие стратегии
Отдельный сюжет, который объясняет, куда девается дезорганизация к школьному возрасту и почему её потом не находят в анамнезе.
Ребёнок не может годами существовать в заклиненном состоянии — это невыносимо. К пяти-семи годам большинство таких детей вырабатывают обходной путь: если взрослый непредсказуем, надо сделать его предсказуемым. Взять управление на себя.
Мэри Мейн описала два варианта, и они противоположны по внешнему виду.
Контроль через заботу. Ребёнок становится маленьким взрослым: следит за настроением родителя, развлекает, утешает, берёт на себя быт. Взрослые умиляются: какой не по годам самостоятельный.
Контроль через агрессию. Ребёнок командует, дерзит, провоцирует, доводит до предсказуемой реакции. Взрослые говорят: трудный характер.
Оба варианта решают одну задачу — сделать поведение взрослого управляемым. Первый через угождение, второй через провокацию, но логика идентична: лучше плохой предсказуемый отклик, чем непредсказуемый.
Наказание неприятно, но оно понятно. Оно приходит по правилу: сделал — получил. А непонятная вспышка на ровном месте страшнее, потому что от неё нет защиты.
Дети, которых считают неуправляемыми, часто заняты ровно управлением. Просто единственным способом, который у них работает.
Взрослые следствия узнаваемы. Из первого варианта вырастает человек, который в отношениях занимает позицию опекающего — и не умеет быть тем, о ком заботятся. Из второго — тот, кто провоцирует конфликт, когда напряжение становится невыносимым, потому что определённость ссоры легче неопределённости.
И у обоих одинаково: контроль отпадает при настоящей близости. Пока отношения управляемы, стратегия работает. Как только человек становится по-настоящему важен и управлять им уже не хочется — открывается то, что было под контролем.
Отсюда парадокс, который люди с этим типом описывают чаще всего: чем лучше отношения, тем хуже им в них.
Чего здесь нет
Важное уточнение, снимающее лишнюю тяжесть.
не означает, что в детстве было насилие. Пути к ней разные: пугающий родитель, напуганный родитель, прерывистость фигур. Второй и третий пути не содержат ничего, что человек мог бы вспомнить как плохое обращение.
Она не означает расстройства личности или расстройства. Связь работает в одну сторону: почти у всех с диссоциативным расстройством есть дезорганизованная привязанность; но у большинства людей с дезорганизованной привязанностью диссоциативного расстройства нет.
Она не означает, что вы сломаны навсегда. Следующая глава — о том, что с этим делают, и там есть хорошие новости, включая одну неожиданную: движение к лучшему начинается с ухудшения, и знать об этом нужно заранее.
Что даёт эта конфигурация
Раздел, который при этом типе написать труднее всего, но он необходим — иначе глава оставляет человека с ощущением, что в нём нет ничего, кроме поломки.
Преимущества здесь есть, хотя они дорого стоят.
Чувствительность к неискренности. Ребёнок, выросший при непредсказуемом взрослом, годами тренировался считывать мельчайшие признаки надвигающейся перемены. Взрослый с этой историей часто замечает фальшь и напряжение раньше всех вокруг — и оказывается прав.
Способность выдерживать чужие тяжёлые состояния. Люди с этим типом часто оказываются теми, к кому идут в самый плохой момент. Их не пугает то, что пугает других, — им это знакомо.
Отсутствие иллюзий. Представление о том, что жизнь безопасна и предсказуема, у них отсутствует. Это мешает жить спокойно и помогает не разваливаться, когда происходит плохое.
Глубина. Способность к сильным, невыхолощенным переживаниям — оборотная сторона того, что состояния не приглушены.
Люди с этой конфигурацией часто оказываются интересными. Не «несмотря на», а во многом благодаря: жизнь, в которой нельзя опереться на автоматику, заставляет думать о вещах, о которых остальные не задумываются.
Это не компенсация и не утешительный приз. Просто цена, которую за это заплатили, была слишком высокой, и никто её не выбирал.
Задача, соответственно, не в том, чтобы это стереть, а в том, чтобы к нему добавилась опора. Чувствительность без постоянной тревоги. Глубина без разваливания.
Что видит партнёр
Взгляд со стороны здесь особенно важен, потому что именно непонимание партнёра запускает половину проблем.
Партнёр человека с живёт в состоянии, которое лучше всего описывается как невозможность понять правила. С избегающим понятно: он закрыт, надо не давить. С тревожным понятно: ему нужны подтверждения. Здесь правил нет — то, что сработало вчера, сегодня даёт обратный результат.
Типичное развитие событий: партнёр сначала старается разобраться, потом начинает ходить на цыпочках, потом либо выгорает, либо сам становится непредсказуемым в ответ.
Неделя, когда всё прекрасно и близко. Он расслабляется, начинает рассчитывать.
Потом без всякого повода холод. Он перебирает, что сделал не так, ничего не находит, спрашивает — получает «всё нормально» или раздражение.
Через несколько дней всё возвращается, и объяснений по-прежнему нет.
Через год такого он перестаёт расслабляться даже в хорошие периоды — потому что знает, чем они кончаются. И вот тогда отношения действительно портятся, причём уже с обеих сторон.
Что помогает — вещи, которые кажутся мелкими:
Предсказуемость с его стороны. Не подстраиваться под колебания, а оставаться ровным. Это то же, что делает терапевт, и работает по той же причине.
Не принимать переключение на свой счёт. Труднее всего и важнее всего.
Не требовать объяснений в момент. Человек в переключении не может объяснить, потому что сам не понимает. Вопрос «что случилось» в этот момент только усиливает.
Договорённость, заключённая заранее — та самая из шестнадцатой главы, с фразой и возвращением.
И честное: партнёру тоже бывает нужна поддержка, и это не эгоизм. Жить рядом с непредсказуемостью изматывает, а признать это трудно, потому что «ему же тяжелее».
Почему это выглядит как характер
Последнее, что стоит сказать, потому что это самое обидное свойство конфигурации.
объясняет себе своё поведение как черту: «я самодостаточный». Тревожный — как чувствительность. Оба объяснения хотя бы связные.
Дезорганизованный не может объяснить себе ничего. Его поведение непоследовательно, значит любое объяснение будет противоречить фактам. Остаётся единственный доступный вывод: со мной что-то не так.
Отсюда — характерное самоописание, которое Браун встречал у своих пациентов: не «мне тяжело», а «я такой». Причина относится не к событиям, а к себе как к свойству.
Ты не можешь объяснить это ни ему, ни себе. Потому что честное объяснение звучало бы так: «во мне включилось что-то, чего я не выбирал, и я не знаю, что это».
Вместо этого ты говоришь: «я не умею в отношения». И постепенно начинаешь в это верить.
Разница между «я такой» и «со мной произошло вот это» — не утешение. Это разница между свойством, с которым ничего не сделать, и конфигурацией, у которой есть происхождение и, следовательно, обратный ход.
Новые слова этой главы
- Почему поведение этих детей — не стратегия, а сбой команды?
- Чем напуганный родитель отличается от пугающего и почему результат тот же?
- Третий путь к этому типу не содержит ни насилия, ни страха. Какой?
- Что такое и почему она следует прямо из устройства этого типа?
- Почему при этом типе не собирается устойчивая личность?
- Почему человек с этим типом объясняет себя через «я такой», а не через «со мной было вот это»?