Дальше идёт то, ради чего написана эта книга, и то, что легче всего принять за ерунду.
Метод состоит в следующем. Человек ложится или садится удобно, закрывает глаза, минут пять внимание уводится в тело. Потом ему предлагают почувствовать себя маленьким ребёнком. А потом — представить, что он вырос в другой семье, с другими родителями, которые подходят именно ему.
И дальше он с этими воображаемыми родителями проживает то, чего не было.
Первая реакция на такое описание понятна: это же просто фантазия. Придумать себе хорошую маму — детское утешение, а не лечение.
Возражение справедливое, и на него есть ответ. Разберём его до того, как перейдём к деталям.
Почему это не самовнушение
Три довода, и они выстраиваются в цепочку.
Первый: совпадение формата. — это внутреннее представление. Не архив воспоминаний, а обобщённая схема ожиданий. Мысленный образ — тоже внутреннее представление. Той же природы и в тех же участках мозга.
Разговор с моделью не совпадает: он словесный, она дословесная. не совпадает по другому параметру: этот опыт между двумя взрослыми, а модель — про ребёнка со взрослым. Образ совпадает по обоим сразу.
Второй: данные нейровизуализации. Несколько исследовательских групп независимо обнаружили, что воображение будущего или вымышленного события активирует те же структуры мозга, что и воспоминание о реальном. Психика не держит отдельного склада для «настоящего» и «придуманного» опыта.
Третий: реконсолидация памяти.
Реконсолидация памяти (memory reconsolidation) — свойство памяти: воспоминание, будучи активированным, на время становится изменяемым, и то, что переживается в этот момент, встраивается в него. Потом оно снова закрепляется — уже изменённым.
Раньше считали, что память записывается один раз и дальше только выцветает. Оказалось, что при извлечении она размягчается. Для изменения нужен особый опыт:
Опыт юкстапозиции (juxtaposition experience) — одновременное переживание старого ожидания и его прямой противоположности. Не рассуждение о том, что могло быть иначе, а живое столкновение двух несовместимых опытов.
Именно это и происходит в протоколе. Человек находится в состоянии ребёнка, у которого модель гласит «на меня не откликаются», — и одновременно переживает отклик. Два несовместимых переживания в одном месте и в одно время.
Ты можешь сто раз сказать себе: «меня не бросят, у меня хорошие отношения». Это рассуждение, и работает оно ровно до следующего раза, когда партнёр не ответил час.
А теперь представь другое. Ты в состоянии, когда уже поднялась знакомая уверенность, что тебя оставили, — и прямо в этот момент человек оказывается рядом и делает именно то, что нужно.
Первое — информация. Второе — опыт. Только второе что-то меняет, и только потому, что старое ожидание было активно в момент прихода нового.
Итак: образ доступен в нужном формате, мозг обрабатывает его как реальный опыт, а память в момент активации поддаётся изменению. Из этих трёх посылок и следует метод.
Как это делается: шаг за шагом
Настройка на тело
Пять минут и больше: дыхание, сканирование тела, внимание на ощущениях.
Смысл не в расслаблении. Смысл в том, чтобы уйти из словесного, повествовательного режима в тот, в котором записаны ранние модели. Эллиотт указывает, что делает это дольше пяти минут — чтобы человек успел несколько раз вернуться в тело после того, как его снова унесёт в мысли.
Ощущение себя ребёнком
Человека просят почувствовать себя маленьким — «в том возрасте, в каком получится».
Ключевое слово — почувствовать, не представить со стороны. Разница принципиальна: взгляд со стороны оставляет человека взрослым наблюдателем, а нужно, чтобы он был ребёнком изнутри.
Если образы даются плохо — а так бывает у части людей, — терапевт переходит на разговор: не «представь», а «каково было бы почувствовать себя маленьким». Часто этого хватает, чтобы возникло телесное ощущение.
Введение фигур
Формулировка, которую использовал Браун:
«Теперь заметь, что ты не один. Через свободу воображения ты можешь оказаться с родителями — не с теми, с которыми ты рос, а с новыми и другими, идеально подходящими тебе и твоей природе. И заметь, какие они, каким образом они с тобой — так, что ты чувствуешь себя в этой связи совершенно надёжно».
Здесь три технических решения, каждое неочевидно.
Родители новые, а не улучшенные свои. Если предложить представить своих родителей, но добрыми, всплывут реальные ассоциации со всем, что было. Плюс это не «инструмент против родителей»: терапевт обычно проговаривает, что речь не о том, что настоящие были плохими.
Никаких визуальных слов. «Представь картинку», «увидь сцену» — так говорить нельзя. Визуальные глаголы выталкивают человека в позицию наблюдателя, смотрящего на себя со стороны. Нужно «почувствуй себя с ними», «представь и почувствуй».
Качества не подсказываются. Терапевт не описывает, какими должны быть родители. Он задаёт рамку — «они с тобой так, как тебе больше всего нужно» — и ждёт, что скажет пациент. Эллиотт пишет, что не перестаёт удивляться, насколько ясно люди знают, чего им не хватало.
Совместная разработка
Дальше терапевт подхватывает то, что появилось у пациента, отражает обратно и усиливает — то же , что мать делает младенцу, только материалом служат не гримасы, а элементы воображаемой сцены. Постепенно вводятся пять условий надёжной привязанности — но не как описание, а как приглашение заметить.
Вместо «эти родители тебя защищают» — «что-то в них даёт тебе почувствовать себя в полной безопасности; заметь, как именно они защищают тебя так, что тебе так спокойно».
Отдельный приём: когда терапевт видит изменение на лице пациента, он говорит: «эти родители замечают, что в тебе что-то изменилось, и они здесь, чтобы быть с тобой так, как нужно именно сейчас». Пациент получает одновременно отклик воображаемых фигур и отклик реального человека рядом.
Это самая тонкая часть работы, и она держится на терапевта с пациентом: он должен уловить сдвиг раньше, чем пациент о нём сообщит, — иначе фигуры откликнутся с опозданием и волшебство рассыплется.
Закрепление в теле
После каждой сцены и особенно в конце внимание возвращается к телесным ощущениям: «почувствуй, насколько тебе спокойно; заметь, что в теле даёт тебе это знать».
Это не украшение процедуры. Модель записана в телесном слое, и закрепление должно идти туда же.
Растяжение времени
Приём, компенсирующий главное ограничение терапии — её краткость:
«Хотя по часам пройдёт совсем немного времени, сейчас будет казаться, что прошло гораздо больше — достаточно, чтобы все твои хорошие чувства с этими родителями оставили внутри ясный, глубокий и добрый след».
Возвращение
Обратный счёт от пяти до одного с возвращением во взрослое состояние. Нужен потому, что погружение бывает глубоким, и резкий выход дезориентирует.
Что происходит в сценах
Порядок сцен соответствует пяти условиям , и каждая отвечает одной потребности.
Защита. Родители «яростно защищающие, но никогда не сверхопекающие».
Настройка. Здесь главное — акцент не на поведении, а на внутреннем состоянии: они интересуются не тем, что ты делаешь, а тем, что ты чувствуешь и как устроен изнутри, «так что ты чувствуешь себя глубоко увиденным и узнанным».
Утешение. Сцена, где ребёнок расстроен, и они откликаются именно так, как нужно.
Выраженная радость. «Эти родители не сдержанны» — они открыто радуются не тому, что ты делаешь, а тому, что ты есть. Браун отдельно просит заметить, что это делает с самооценкой.
Поддержка исследования. Они не боятся, что ты вырастешь и уйдёшь, у них нет на тебя планов, они хотят, чтобы ты стал собой. И отдельный ход: «представь, каким бы ты стал, получая такую поддержку на каждом шаге».
Шестая сцена — прицельная. Здесь человека просят вспомнить, чего ему не хватало снова и снова, поднять это знакомое чувство — и в этот момент фигуры входят в сцену и откликаются именно на него.
Вот здесь и происходит опыт юкстапозиции в чистом виде: старое ожидание активировано, новый опыт приходит поверх.
Почему нельзя брать своих родителей
Одно из решений протокола вызывает больше всего сопротивления: почему нельзя представить своих родителей, но добрыми? Это же они, и было бы честнее починить именно их.
Причин несколько, и они складываются в довольно жёсткий довод.
Ассоциации приходят вместе с образом. Мысленный образ конкретного человека тянет за собой весь связанный с ним опыт. Представив свою мать доброй, человек получает не чистое переживание заботы, а заботу вперемешку со всем остальным, что с ней связано.
Задача не в исправлении родителей. Это существенно, и терапевты обычно проговаривают вслух: работа не о том, что настоящие родители были плохими. Она о том, чтобы получить недостающий опыт, а не выставить кому-то счёт.
Работает и обратный ход — примириться с реальными родителями обычно легче после протокола, чем до. Человек, получивший недостающее, перестаёт требовать этого от тех, кто дать не может.
Первая: «мне нужно, чтобы мать наконец признала, что было не так, и повела себя иначе». Здесь всё держится на ней, а она ничего не изменит.
Вторая: «мне не хватило вот этого. Я знаю, чего именно, и я нашёл, где это взять». Здесь всё держится на вас.
Вторая позиция обычно приводит к тому, что отношения с реальным родителем становятся спокойнее. Не потому, что человек его простил усилием, а потому, что перестал нуждаться в том, чего тот не даёт.
Отдельно про то, откуда берутся фигуры, если своих брать нельзя. Практика показывает, что люди берут кого угодно: персонажей книг и фильмов, знакомых, чьи качества вызывали зависть, вообще выдуманных, иногда животных. Последнее часто бывает у — с животными безопаснее начинать, и терапевт это поддерживает, постепенно подводя к человеческим фигурам.
Важно, что фигуры не обязаны быть реалистичными. Они должны быть подходящими, а это разные вещи.
Как понять, что работает
Вопрос практический: сессия прошла, было приятно — и что, это признак чего-нибудь?
Приятность сама по себе — нет. Признаки другие, и они делятся на ближние и дальние.
Во время сессии. Ощущения становятся телесными, а не мысленными. Человек перестаёт конструировать сцену и начинает её замечать: детали приходят сами, неожиданные и не всегда логичные. Это ключевой сдвиг — от «я придумываю» к «я обнаруживаю».
Часто появляются слёзы, и это хороший знак: значит достали до слоя, который обычно закрыт.
Между сессиями. Фигуры начинают появляться самостоятельно, без специального вызова, — в момент, когда стало тревожно. Эллиотт приводит характерное: пациенты рассказывают, что испугались, вызвали образ, и стало спокойнее.
Через месяцы. Меняется не самочувствие в упражнении, а поведение снаружи. Человек замечает, что в ситуации, где раньше отключался, в этот раз остался. Или попросил о чём-то, чего раньше не просил.
Если во время сессий прекрасно, а снаружи ничего не меняется полгода — это тот самый уход в приятное состояние вместо работы.
Если снаружи начало меняться, а в сессиях по-прежнему тяжело даётся — это нормально и даже обычно.
Мерить надо по внешнему, а не по внутреннему ощущению во время практики.
Чего ждать не стоит. Что образ станёт ярким и кинематографичным. У части людей воображение работает иначе — не картинками, а ощущениями или общим знанием, что фигуры рядом. Это не хуже: работает не яркость, а переживание отношений.
Что бывает не так
Метод не всегда идёт гладко, и это надо знать.
Всплывают настоящие родители вместо воображаемых — терапевт мягко возвращает к новым фигурам.
Не получается вызвать образы — переходят на разговор о том, каково было бы.
Появляется физический контакт или не появляется — если человек сам представил, что его обнимают, терапевт это подхватывает; если нет, через некоторое время предлагает «безопасное, подходящее именно тебе» прикосновение. Это одна из вещей, которые образ даёт, а реальная терапия дать не может по понятным причинам.
Возникает тяжёлое состояние — часть трудностей решается внутри самого образа: фигуры «знают, как правильно откликнуться на это прямо сейчас».
И то, о чём подробно в восемнадцатой главе: у людей с тяжёлыми состояниями протокол может вызвать , флешбэк или срыв. Эллиотт сообщает, что к нему регулярно обращаются пострадавшие от работы с неподготовленными людьми.
Почему воображаемые, а не реальные
Возражение, которое остаётся даже после всех обоснований: если человеку не хватало заботы, не логичнее ли получить её от живого человека? Зачем воображаемые фигуры, когда есть терапевт, друзья, партнёр?
Три ответа, и третий неочевиден.
Реальный человек ограничен собой. У терапевта есть свой характер, свои пределы, свой плохой день. Он может быть внимательным, но не может быть именно таким, каким нужно этому пациенту. Воображение может.
Реальные отношения — между взрослыми. Это ограничение разбиралось в восьмой главе, и оно неустранимо: сколько бы терапевт ни старался, он не даст опыта ребёнка со взрослым.
Реальный человек не может делать то, что нужно. Вот это обычно упускают.
Значительная часть раннего опыта привязанности — телесная: ребёнка берут на руки, укачивают, обнимают, держат, когда страшно. В психотерапии физический контакт исключён по этическим и юридическим причинам, и правильно исключён.
Получается парадокс: центральный элемент того, что нужно восстановить, — единственное, чего терапия дать не может в принципе.
Слова помогают, но телу нужно другое, и оно это знает. Именно это ощущение — «мне надо, чтобы меня просто обняли, а не объясняли» — знакомо почти каждому, кто был в терапии.
В образе это доступно. Воображаемые родители могут держать на руках столько, сколько нужно, и это переживается телом, потому что мозг обрабатывает воображаемое теми же структурами, что реальное.
Отсюда же понятно, почему протокол не заменяет отношения с терапевтом, а надстраивается над ними. Живой человек даёт то, что может дать только живой: непредсказуемость, сбои и их починку. Образ даёт то, чего живой дать не может.
Возражение: не самообман ли это
Самое стойкое сомнение, которое не снимается ни одним из предыдущих доводов, звучит так. Хорошо, мозг обрабатывает воображаемое как реальное. Но ведь я-то знаю, что этих родителей не было. Как знание о вымышленности не отменяет эффект?
Ответ состоит из двух частей.
Первая: знание и переживание живут в разных системах. Это ровно то же расщепление, о котором вся книга. Верхний, словесный этаж прекрасно понимает, что фигуры выдуманы. Нижний, дословесный, не работает с категорией «правда или вымысел» — он работает с непосредственным опытом.
Проверить это можно на чём угодно. Вы знаете, что фильм — постановка, а актёры играют. Это не мешает сердцу колотиться в напряжённой сцене. Знание не доходит до системы, которая производит реакцию, потому что говорит на другом языке.
Вторая: меняется не содержание памяти, а модель. Протокол не пытается убедить человека, будто у него было хорошее детство. Он не подменяет воспоминания.
Он работает с обобщением — с той схемой ожиданий, которая сложилась из повторяющегося опыта. А схема, в отличие от воспоминания, не имеет источника: она не помнит, откуда взялась, и не проверяет происхождение поступающего материала.
«В детстве меня утешали» — это про факты, и это неправда, и человек это знает.
«Когда мне плохо, ко мне приходят» — это про ожидание. И вот его можно перестроить, потому что оно живёт не в архиве событий, а в действующей схеме.
Первое было бы самообманом. Второе — нет.
Эллиотт добавляет к этому существенное: терапевт обычно прямо проговаривает, что работа не о том, будто настоящие родители были плохими, и не о том, чтобы заменить их. Речь идёт о получении опыта, а не о переписывании биографии.
Настройки под каждый тип
Протокол не един для всех. Под каждую конфигурацию его настраивают, и подробности разбираются в главах по типам — здесь важен сам принцип, по которому настройки выводятся.
Принцип: возьмите главный дефицит и сделайте его главным свойством фигур.
| Что было | Каким должно быть |
|---|---|
| Отвержение обращения | Принимающие |
| Жёсткость и контроль | Гибкие, без планов на ребёнка |
| Непредсказуемость | Одинаковые каждый раз |
| Тревожность родителя | Невозмутимые |
| Родитель пугал | Устойчивые и уверенные |
| Ребёнок обслуживал родителя | Не нуждающиеся в его заботе |
Это и есть работа с положительной противоположностью — не «хорошие родители вообще», а точное обращение того, чего не хватило.
Если человеку не хватало принятия, а фигуры сделать вдобавок очень напористыми и активными — включится защита, и работа встанет.
Каждое лишнее качество, добавленное «чтобы получше», рискует попасть в чувствительное место. Отсюда правило: рамку задаёт терапевт, наполнение всегда идёт от пациента.
Отсюда ещё один довод в пользу работы со специалистом: чтобы настроить протокол, надо знать конфигурацию, а самостоятельное определение, как разбиралось в пятой главе, ненадёжно.
Шестая сцена: где происходит главное
Пять сцен по пяти условиям — это подготовка. Собственно перестройка происходит в шестой, и её устройство стоит разобрать отдельно.
В первых пяти человек получает хорошее. Приятно, полезно, но старая модель при этом не активирована — а без активации, как мы знаем из разбора реконсолидации, она и не меняется.
Шестая сцена устроена иначе. Сначала человека просят поднять само переживание нехватки: вспомнить, чего ему не хватало снова и снова, дать этому чувству подняться.
И только когда оно поднялось — в сцену входят фигуры и откликаются именно на него.
Пятая: тебе хорошо, и рядом кто-то хороший. Приятно.
Шестая: тебе плохо ровно тем знакомым способом, каким было плохо всегда, — и вот в эту секунду приходят и делают именно то, чего не делали никогда.
Первое — приятное переживание. Второе — столкновение двух несовместимых опытов в одной точке.
Именно это и есть в чистом виде: старое ожидание активно, новый опыт приходит поверх, и память, будучи размягчённой, встраивает второе.
Отсюда понятно, почему приятность сессии не является признаком работы. Самая полезная сцена — не самая приятная. Она обычно тяжелее остальных, потому что начинается с боли.
И отсюда же — почему самостоятельная работа с шестой сценой особенно рискованна. Подъём знакомого чувства нехватки у человека с может пойти дальше, чем планировалось, и вскрыть то, что закрывалось не зря.
Пять сцен без шестой относительно безопасны и относительно бесполезны. Шестая — то, ради чего всё, и то, что требует человека рядом.
Сколько это занимает
По описаниям авторов: сессия раз в неделю или в две, плюс ежедневное прослушивание записи между встречами. Фаза работы с образами может занять около года, вся терапия — от одного до трёх лет.
Признаки продвижения: снижение прежних реакций, улучшение , рост метакогниции и появление признаков надёжной базы — сначала внутри образов, потом в отношениях с терапевтом, потом за пределами терапии.
Эллиотт пишет, что видел много пациентов, приходивших к устойчивой надёжности в течение года последовательной работы.
Насколько этим цифрам можно верить — предмет девятнадцатой главы.
Новые слова этой главы
- Три довода, почему образ подходит для перестройки модели. Назовите их.
- Что такое и почему воспоминание меняется именно при извлечении?
- Что такое и чем он отличается от рассуждения?
- Почему нельзя говорить «представь картинку»?
- Почему фигуры должны быть новыми, а не своими родителями в улучшенном виде?
- Что даёт образ, чего не может дать реальная терапия?